Новокузнецкое отделение Кемеровского областного Союза журналистов России

Ветераны

Людмила Александровна Танкова
Член Союза журналистов России Людмила Александровна ТАНКОВА родилась в 1950 году в селе Сохорево Алтайского края. Ее семья в 1952 году переезжает в город Сталинск (ныне Новокузнецк), где и прошли её детские, школьные и студенческие годы. После окончания Новокузнецкого педагогического института Людмила была распределена в город Междуреченск, в школу №7. Много лет Людмила Александровна трудилась в системе образования. Сотрудничала с газетами «Кузнецкий рабочий», «Сельская правда», «Губернские ведомости» г. Новокузнецка, а также с газетами «Первое сентября» (г. Москва), «Сельская жизнь» (Алт. край) и газетами Хакасии, журналами «Кузбасская ярмарка» (г. Новокузнецк), «Уголь» (г. Москва)

Работая в Кузнецком Доме творчества детей и молодёжи Новокузнецка, она создала: детскую газету «Школьный автобус», обучала ребят основам журналистики и газетного дела.

В 2000-м году Л. А. Танкова пришла в газету «Горняцкая солидарность». Сначала - собственным корреспондентом по Междуреченску - освещала работу предприятий и первичных профсоюзных организаций города Междуреченска, входящих в состав компании «Южкузбассуголь» и Новокузнецкой территориальной организации Росуглепрофа. С июня 2003 года трудится в информационно-издательском отделе Новокузнецкого теркома Росуглепрофа. Начинала в должности штатного корреспондента газеты «Горняцкая солидарность», а с 2003 по 2010 годы работала заместителем редактора. В 2010 году ее назначают редактором газеты «Горняцкая солидарность». В должности заместителя редактора и редактора в полной мере проявились ее организаторские качества, качества мудрого и делового руководителя.

Коммуникабельность и деловые качества позволяют Людмиле Александровне делать объективные журналистские материалы и реально освещать события, происходящие на предприятиях, в управлении Компании, в Новокузнецкой территориальной организации Росуглепрофа. Людмилу Александровну отличают творческое и серьезное отношение к делу, желание любую работу довести до логического конца.


Л. А. Танкова творческий человек, пишущий стихи и прозу, которые нашли своего читателя. Ее поэтические и прозаические произведения включены в литературные сборники «Волшебные перышки», «Рифмуем уголь и любовь». Институтом повышения квалификации г. Новокузнецка выпущен сборник стихов «Время светлых ветров». Вышел в свет публицистический сборник «Южкузбассуголь»: в тылу и на фронте», под редакцией Людмилы Александровны, в который вошли и ее собственные работы.

Книга «Кипение крови» стала первым прозаическим сборником рассказов автора. Рассказы о Великой отечественной войне и повесть «Назови имя и путь свой» были опубликованы в журнале «Огни Кузбасса».

Л. А. Танкова выпустила несколько детских книг «Снежные лебеди», «Обиженный гребешок», «Солнечная девочка».

Её поэтические и прозаические произведения вошли в серию сборников кузбасских поэтов и писателей Прокопьевска, в литературные сборники, изданные в Новокузнецке.


Стихи - это маленький роман с бесконечно глубоким подтекстом. Каждый читатель чувствует в нем то, что ближе всего его сердцу и душе. Для автора каждая строчка - кусочек его сущности.


Время светлых ветров

Треплет ветер листок,

Сиротливо повисший на иве.

Наступает пора,

Где печаль пополам с торжеством.

Бродит ветер надежд

По не стриженной реденькой ниве,

Стынет желтый закат

Над поникшим от сроков быльем.


Торжеством облачен,

Полыхающий жаром осинник.

Небеса пролились

Лазуритом на косы реки.

И хмельную лозу

Закрутил, обольстил паутинник,

В изумруд нарядив

Обожженные жизнью сучки.


Тихо кружит листок

Над уснувшей таежной тропинкой

И вздыхает, шуршит,

Засыпая у нас под ногой.

Осень, тронув струну

Ослепительной белой снежинкой,

Зазвенела в ветрах,

Заискрилась на солнце росой.


Бродит тишь по лугам,

Усыпляя последние звуки,

Раздавая дары,

Словно щедрый богатый купец.

Осень – время надежд,

Ожиданий, тревоги и муки.

Время светлых ветров

И разбитых обманом сердец.


* * *

Говорила мне судьба: «Загадай желанье

Босиком и по росе соловьиной ранью,

Чтоб вокруг тебя молчал люд лесной болтливый,

Только чтобы соловей песни пел над ивой».

…Я проснулась до зори, в поле убежала,

Где кузнечики в траве сладко так зевали.

Обнявшись, дремали там соловьи на ветке,

И запутался рассвет в паутинной сетке.

Ах! Нырнула я в траву, росы расплескала.

Краснощекая луна с капелькой упала.

Задрожала без причин горькая осина,

И заплакали, вздохнув, васильки сонливо.

«Будет так, - вскричала я и на миг застыла,

- пусть останется, как есть или так как было».


Мокрые стихи

Осень дорожки метелит забвеньями.

Время стихи заливает дождем.

Строфы, озябшие между деревьями,

Вдруг увидали костер над быльем.


Мокрые строфы порхнули к калиннику,

Руки к костру протянули погреть,

Рифмы развесили по паутиннику,

Чтобы, просохнув, им снова звенеть.


Жарко горят на калине листочки,

Лето сжигают в багряных кострах

И раздувают в ветрах уголёчки,

И, отражаясь, плывут в небесах,


Высохли строчки от жара калины,

Кружатся радугой в вихрях златых,

К ночи садятся туманом в долины

Высверком первых стихов ледяных.


Червонный король

Червонный король и трефовый валет

Любовь обещают и злато.

Но крепко сжимает король свой стилет,

Припрятавши в мантию латы.


Валет обещает участье, покой,

Свиданье, улыбки и счастье.

Тебя обнимает лукавый герой,

Надеясь на таинство власти.


Надежда на счастье не счастье само,

Надежда на радость – химера.

И плещется в рюмке хмельное вино,

И плачет южанка монстера.


Слеза королю и слезинка тебе.

Печальные розы увяли.

И бродят прощанья слова по избе,

Остатки тепла и печали.


Безумный валет и двуликий король

Опять обещают удачу,

Но сыплется на пол разлучница соль

И бубны, и крести в придачу.


Дождь Победы над братской могилой

Золотой день Победы,

Голубая весна,

Поседевшая рать ветеранов.

И гранита плита

Не от крови красна -

От весенних и нежных тюльпанов.

Скорбь доживших солдат,

Слезы вдов и сирот

Над плитою могильной скопились

И весенним дождем

На скорбящий народ,

На спасенную землю пролились.

Плачет старый солдат

О погибших друзьях,

О годах той войной опаленных.

Вперемешку текут

Слезы, дождь по щекам

Стариков сединой убеленных.

Плачет небо и день

О мальчишках Земли,

Что геройски погибли в окопах.

Плачет ивовый куст

О сиротах войны,

О солдатах умерших до срока.

Не вините дожди,

Что на праздник пришли,

Промочили зонты и рубашки.

В день Победы святой

Души павших сошли,

Опустились на ваши ладошки.

По медалям прошлись,

По морщинам, рукам,

Обнимают друзей постаревших.

Как хотелось бы им

Прикоснуться к сердцам,

В топке страшной войны обгоревших.

Просят души солдат,

Чтобы внуки росли,

Чтобы люди друг друга любили …

И дождями они

К нам сегодня пришли,

За ошибки они нас простили.


Поседевший парад


Людмила Танкова

Поседели виски,

И походка помедленней стала.

Поредели ряды

На торжественных сборах весной.

Вы простите сынов,

Что внимания дарят вам мало,

Что вы часто одни

Со своею нелёгкой судьбой.


Мир давно залечил,

Зализал свои горести, раны.

И окопы сейчас

Не заметны в лесах под Москвой.

Но в ненастье болят

На груди вашей старые раны,

Да по сердцу хлестнёт

Запоздалой горючей слезой.


Как далёк этот день,

По ночам вас не будит тревога,

Стёкла мирноё избы

Не затянуты тёмным тряпьём.

И давно для детей

Вы не просите мира у Бога,

И не слышен опять

Вой сирены над вашим жильём.


На холодный гранит

Лягут пышные ветки сирени.

Их положат к огню благодарные внуки солдат.

Пусть сегодня звучат

Ноты тихой и нежной свирели,

Принимая

Уже поседевшей

Победы парад.


* * *

Занесена нога в изодранном ботинке,

Чтоб на пороге будущего встать.

Глядь, ты опять на нынешней тропинке,

Заветного порожка не видать.


Шипы Сегодня рвут твои одежды,

Когда бредешь сквозь заросли к мечте.

Но освещает путь фонарь Надежды

На нынешней ухабистой версте.


Рукой озябшей средь ночи усталой

Стараешься мгновенья подобрать.

Вчера ушло. Сгорело искрой малой.

Вчера ушло, а завтра не видать.


Жажда

Как по полюшку ветер вдаль летит,

Вдоль по полюшку чернобыль стоит.

Чернобыль стоит, да не клонится,

Под струею зла да не ломится.


Одинокий волк меж кустов бредет

И кровавый след за собой ведет.

Воронье над ним стаей черною,

Стаей черною, безнадзорною.

Чуют вороны, что слабеет зверь,

Что добычею станет он теперь.


И кружат в ветрах ожидания,

И сжимает жизнь расстояния.


Злой вороний крик гонит серого,

Рядом нет сейчас друга верного.

Чуют боль и кровь чернокрылые.

А в степи кусты слишком хилые.

Голой веточкой не укроешься,

Словно червь, в земле не зароешься.


Воронье кричит с торжеством лихим.

И тащится волк, жаждой жить гоним.


Прозаические произведения хороши тем, что они позволяют не только выразить мнение автора, но и нарисовать картинки природы, общества. Так сказать, из первых уст о том, что было, есть и будет.


Каменная стена

Над миром поднимался добрый июньский день. Солнечные лучи обильно поливали дома, деревья, траву и реку, от этого всё кругом казалось золотым и ослепительным. Умытые утренней росой одуванчики раскрывали маленькие земные солнца на изумрудном ковре лужайки.

Между тополей и клёнов уютно устроился старый, скособоченный клуб имени Калинина. Жмурясь на солнышке и грея, почерневшие от времени, бревенчатые бока, клуб слегка поскрипывал, покряхтывал от удовольствия.

Новокузнецк тех лет ещё пребывал в состоянии провинциального города с хорошо развитой промышленностью и деревенским укладом жизни на окраинах. Именно поэтому ни для кого не было диковинным, что прямо перед культурным центром целого промышленного района, на лужайке паслась вороная лошадь с жеребенком. Малыш, взбрыкивая ногами, бегал по полянке. Коричневая шерстка гладко одевала его тело и только на небольшом остове хвоста кучеряво завивалась. Коротенькая гривка ёжиком торчала на загривке.

Устав он подбежал к кобылице, требовательно потолкал мать в теплый бок, затем ткнулся ей под брюхо. Расставив тоненькие ножки, малыш, причмокивая, жадно пил молоко и помахивал хвостиком. Мамаша искоса наблюдала за дитём и за тем, что происходило вокруг. Уши, словно локаторы, двигались в сторону посторонних звуков, они встряхивались, вздрагивали, заставляя лошадь медленно вращать головой вправо или влево.

Но в мире было спокойно. Тишину нарушали только шмели на цветках, да изредка пробегающие по площади машины. Трамвайный перезвон случался нечасто, однако вызывал сильную тревогу у животного. Только малыш не слышал всего этого, он ещё не научился бояться опасности. Рядом была мать, и он за ней как за каменно стеной.

Наевшись, жеребёнок устроился тут же на лужайке подремать. Вороная неподалёку щипала траву. Её привлекала более сочная трава около яра, но она, словно была на посту: сделав пару шагов к зарослям, снова возвращалась на исходную позицию.

Вот она замотала головой, отгоняя надоедливых мух, обмахнулась веером хвоста… Прилетели две сороки, присели на ветку высокого тополя и тревожно застрекотали. Лошадь стриганула ушами, но, не обнаружив ничего опасного, снова занялась травой.

Солнце поднималось всё выше. Откуда-то прибежал лёгкий ветерок и принялся перебирать листья деревьев. Они зашебаршились, залопотали и разбудили жеребёнка. Тот перекатился через спину, опёршись на передние ножки, поднялся, сделал нетвёрдый шаг и стал бегать по лужайке, озорно взбрыкивая. Хвост трубой, копытца мягко цепляют траву, не вырывая её.

Мать не отреагировала на шалости малыша, она медленно двигалась к густым, сочным зарослям травы, растущим вдоль яра, увлекая за собой сына. Набегавшись, жеребёнок успокоился и стал щипать траву.

Шаг за шагом он отдалялся от матери, приближаясь к железнодорожному полотну. Их разделял уже добрый десяток метров, когда вороная вдруг подняла голову и тревожно прислушалась к звукам. Её ноздри раздувались словно мехи. Она пыталась уловить запахи опасности.

Оглянулась на нарастающий металлический звук. Посмотрела на сына. Коротко и призывно заржала… Жеребёнок даже головы не поднял.

Из-за дальнего поворота на большой скорости вылетела гусеница грузового железнодорожного состава. Она приближалась. Грохот разрастался.

Кобылица снова позвала сына… безрезультатно. Он всё ближе подходил к рельсам. Торопливо лошадь подбежала к жеребенку, ткнула его мордой под бок. Но тот решил, что мать с ним играет, мотнул головой, подпрыгнул.

Локомотив с грохотом накатывался, колеса груженых вагонов выстукивали на стыках опасность… Расстояние сокращалось…

И тогда вороная, со страхом косясь на приближающийся поезд, встала между жеребенком и опасностью. Она не шевелилась, когда вагоны с воем проносились мимо, только уши прижала к голове, да иногда вздрагивала.

Струи воздуха волнами окатывали напряженное тело, били и секли по глазам, но мать, не моргая, смотрела на сына. Сейчас она была той каменной стеной, которая ограждала дитя от беды.

Состав почти промчался мимо, не причинив никому вреда. Стало тише громыхание колес, но кобылица не двинулась с места. Опасность еще оставалась…

Вот и последний вагон… А его последняя ступенька чрезмерно выступала. Когда-то, видимо, человек для удобства наварил её.

Эта последняя ступенька с силой зацепила бок лошади, вырвав громадный кусок плоти. Хрустнули рёбра, веером брызнула кровь, оросив изумрудную зелень. Клок тела, отброшенный на спину, оголил внутренности…

Рельсы давно перестали стонать от тяжести многотонного состава, хвост рокового вагона превратился в точку, но вороная стояла, как вкопанная.

Она не упала, не вздрогнула, не закричала… Истекая кровью, мать защищала свое дитя от смертельной опасности.

Взмахнув коротким хвостиком, жеребёнок, высоко вскидывая задние ноги, побежал по лужайке.

Проводив его взглядом, мать тяжело вздохнула и стала заваливаться на бок.


Матюха и генералы

Людмила ТАНКОВА.


На краю деревни стоял старый-расстарый домишко. Скособочился он за долгую и нелегкую жизнь, уже коснулся окнами матушки-Земли. Крыша, крытая тёсом, почернела, расщелялась, кое-где покрылась мхом. А в прошлом году стала протекать, из-за этого у хозяина в углу стояла деревянная лохань. Дед Матвей, а в народе просто Матюха, смотрел на промокшую от таявшего снега и весенних дождей стену, качал головой, пододвигал лохань поближе.

- Сгниёть, - бормотал он себе под нос, - как есть сгниёть.

- Эх, Матюха, - выговаривал ему, зашедший покурить, седоватый, еще не старый мужик в засаленной фуфайке без единой пуговицы - сосед Александрыч, - дождёшься, чё тибя придавит собственной крышей. Чё ж тибя сын-то к сибе не возмет? У его в городе трехкомнатная квартера, а ты в такой хибаре живёшь.

- Чё ты в етом, Ляксандрыч, понимаешь, - сердился дед Матвей, - чёб миня, моя же крыша придавила… Да ни в жисть!

- Сына выгораживаешь, - потягивая дешевые сигареты, ухмылялся Александрыч. – Конечно, где нам до Пашки твово дотронуться? И не моги… А ты вот как-нибудь не проснешься, крыша тибя и снесет.

- Мой Пашка не чета многим, и неча его трогать. Он миня уж какой год к сибе зовет. А не могу я в городе жить. Пока с их этажа до земли доберешься, так душа замрет. А тута, я и ночью на землю ступить могу легко. И дышать хорошо, и Фросюшка рядом. Я вот захочу с ней помолчать, так вон и сбегал.

- Матюха, ты и есть Матюха-тюха, - махнул в отчаянии рукой Александрыч, Всю жизнь добро из-под себя гребешь. Миня бы пацаны позвали, так я вперёд автобуса бы побежал. А ты миня лет на тридцать постарше, а всё своё гнёшь. Не могу я тибя больше терпеть.

- А и не терпи, мине етого и не надо, - в спину уходящему соседу сказал дед и прикрыл веки, разморившись от весеннего солнца. – На войне-то мы не такое видали, а ничё - живы.


В конце апреля приехавший из города, сын долго лазил по чердаку, спустился и, отряхнув колени, сел напротив отца.

- Всё, батя, собирайся ко мне. Больше здесь жить нельзя. Завалится хата и тебя задавит.

- Не-е-е, сынок, - куды я от мамки твоей кинуся. Тута её могилка, и миня тута похоронишь.

- Батя, ты же всё понимаешь. Еще одна весна и крыша рухнет. Вся стена иструхла, на чём держится, не знаю. Не уроси, соглашайся ехать со мной.

- Не-е-е, сынок, - замотал головой Матвей, - в этой хате мы с твоёй мамкой жисть начинали. Тута она миня с войны дожидалась. Грамотёшки-то у ей и никакой не было, так она к преседательской жинке бегала, чёбы мине отписать про тибя.

На работе в войну она и надсадилася, чёбы у миня в окопе хлебушко был. Потому и рано ушла моя голуба, оставила миня одного на свете куковать. Потому ты у нас один и есть. Нету у тибя ни братика, ни сестрёнки.

А ты хошь, чёбы я её бросил, когда она миня пораненого с войны не бросила. Чё хошь, сына, а я доживать здеся буду.

… Сын в отчаянии покачал головой, вскочил с лавки, на которой сиживал в детстве за уроками, подошел к мокнущему углу.

- Посмотри, угол то совсем разрушен…

- А ты его подлатай.

- Что толку, если крыша течет?

- Так ты и крышу подлатай маненько.

- Её перекрывать надо.

Дед блаженно закрыл глаза, заулыбался беззубым ртом.

- Ети тесины для крыши мы с твоей мамкой вдвоём пилили. Тока поженилися, ищё не расписалися в сельсавете. Она уже тибя почуяла, а всё за пилу хваталася. Нам батя помогал. Привёз лесины с бору в три обхвату. Ох, хороши. Оне ищё сто лет простоят.

- Не простоят. Батя, давай я хоть крышу перекрою.

Хозяин хаты встал, подошел к аварийному углу, осмотрел его, тихонько потрогал. Повернулся к сыну, заулыбался.

- Сто лет простоит. Так чё на мой век хватит.

В это время за его спиной раздался шорох. Отмокшая штукатурка мирно сползла на пол, небрежно подвинув обвалившейся массой лохань.

Расстроенный дед слезливо смотрел на рушившуюся его память о прежней, хоть и трудной, но счастливой жизни.

- Твоя взяла, сынок, - вздохнул дед Матвей, - перекрой уж крышу-то, тока толью. А уж тесины не трогай, пускай со мной помрут.

- Батя, а может куплю я тебе здесь хату, вон Чепраковы уезжают, свою продают.

- Не-е-е, сынок. Та хата проклятая, в ей никода миру не было. А у нас всегда радость и песни. Достаток небольшой, но всем - довольно. Мамка твоя сильно хату нашу любила. Щас бы напекла пирогов, полы бы намыла, скатерку на стол кинула: садитеся за стол... Ты уж крышу-то перекрой.

Многолетняя тяжба отца и сына вновь закончилась победой отца. Было решено, что дед пока поживет во времянке, а сын подлатает домишко.


В субботу к дому деда Матвея подошел грузовик. Рабочие в синей спецовке принялись выгружать бревна, рулоны с рубероидом, мешки и ящики, кирпичи и прочие строительные принадлежности.

У покосившегося забора появился Александрыч. Поправил на голове, видавшую еще эпоху перестройки вязанную шапку с надписью «Addidaz», заглянул через ограду во двор.

- Эй, Матюха… - позвал он хозяина.

- И чё ты, Ляксандрыч, базлаешь тут? - вышел из времянки дед. – Чё потерял?

- Так спросить хочу, чёйт у тибя тута за революция?

- Никакой революции нет. Пашка с городу строителев прислал. Крышу поправить хочет. Эт же его наследство.

- Да какое же тут наследство, - хохотнул Александрыч. – Одни гнилушки.

- От ты, поганый человек, - взерошился дед Матвей. – Токо гнилушки и видишь. А того не понимаешь, чё тут родная земля, родовая хата.

Ро-о-ди-и-на!

Тибе, Ляксандрыч, этого и не понять. Ты ж третю хату поменял. Где-то по свету носился, а лутьше Чульчанки и не нашел. Без корней в душе ты.

- Так уж и без корня? – обиделся Александрыч. – У миня здесь мать с отцом жили…

- Жили-были, да все сплыли. Таки же, как и ты. Скоко жили, стоко и ругали землю свою.

Александрыч и Матюха сели на лавочку возле калитки, закурили и молча наблюдали за строителями. К полудню около дома деда побывало полдеревни и на вопросы любопытных по очереди отвечали то Александрыч, то дед Матвей.

В течение недели работа кипела. Городские мужики работали, как проклятые. Днем устраивали передышку, только, чтобы покушать, а поздним вечером – умыться, поесть и лечь спать. Раза два приезжал сын Павел, чтобы за работой приглядеть, да отца успокоить.

В пятницу дед Матвей встал очень рано, умылся, побрился, причесался обломком женского гнутого гребня. Осмотрев себя в глазок старого мутного зеркала, довольно хмыкнул: «Бравый парняга ищё», - сказал он. Из перенесенного из дома во времянку обитого кованым железом сундука достал коричневый костюм. Пиджак был сильно помят временем, поэтому дед попытался разгладить складки руками.

- Э-э-х, годы! Вот и тибя всего помяло. А были то мы… Да-а-а…

Надел на себя мятый, побитый молью пиджак и пошел к калитке. На улице никого. От весеннего тепла земля вся изнежилась. Первая зеленая травка изумрудом горела по выгону. Вот уж и май на пороге, скоро затарахтят трактора, начнется пахота. «Слава Богу, - подумал старик, - нашелся умный человек, хочет хлеб сеять. Не пропадет Земля-матушка».

Сел на лавку, сложил руки на животе и замер в неподвижности.

Из подъехавшей машины выскочил сын.

- Бать, ты что? Тебе плохо? Совсем раздетый, простынешь.

- Сядь, сынок, рядом, Я тибе чё расскажу.

Павел присел на лавку, с тревогой вглядываясь в доброе лицо девяностолетнего отца. Мягкие морщинки сетью запеленали кожу, смяв брови в неровную седую линию. Изрытый морщинами нос слегка горбатился посередине от старого шрама. Это след осколка мины на излете зацепившего солдата Матвея Буланина еще в 43 году. Отец смеялся, когда его спрашивали об этом ранении, и говорил: «Фросюшка миня спасла от верной смёртушки. Я в тот день письмецо от её получил. Иду, читаю… Как-то руки затреслися и письмо выпало на землю, я трепенулся за им… Тут мина-то и прочертила миня по носу. Так-то бы прямо в сердце прилетела».

Во время войны отец был ранен трижды, так что метины у него были не только на носу, но и на ноге и на груди. О фронтовых буднях отец рассказывать не любил, осекал всякого, кто домогался: «Грязь да кровушка людская – чё об их говорить».

Не согнула война Матюху Буланина. Вон уж разменял сотенную десятку лет, а сидит – спина прямая, голову высоко держит, как заправский военный. Только чуб стал пореже, да кудри распрямились.

- Так, что случилось, батя? – снова переспросил сын.

- К мине сёдня мамка твоя приходила, говорит: «Матюша, сёдни тибя вспомнят, одень пинжак, что мы в городе брали и жди».

- Ну, напугал, - передохнул Павел, - я уж думал, заболел ты.

- Чё мине сделается, я, как береза сухостойна, - высохну и буду дольше скрыпеть. Миня мамка твоя заговорила от смерти перед самой войной. Так что пока она не захочет миня забрать, тибе от миня не отвертеться.

- Ты, батя, не переживай. Ребята уже почти все сделали, осталось немного и будет твоя хата, как новая. Мы с тобой еще в ней спляшем.

- А ты, сынок, не спеши с ремонтом. Мине мамка твоя сказала, чё хату мине новую государство поставит.

- Ну, ты даешь? – Павел испуганно посмотрел на отца. – Бать, ты правда себя хорошо чувствуешь?

- Как все дни, так и сёдни. Тока внутрях – торжество! Ты, сынок, иди по делам, а я тута посижу маненько, подожду.

Оглядываясь, Павел отправился к строителям, а дед остался на лавочке.

Пришло время обеда. Дед сидел не шелохнувшись.

- Батя, - позвал его сын, - иди, пообедаем. Всё на столе.

- Обедай один, я потом. А то приедут, а миня нет.

- Да никто мимо не проедет, если кому приехать, мы же увидим.

Сын попытался поднять отца с лавки.

- Я чё немошный, ты миня подымаешь? Сам пойду.

Дед подхватился с места и легко пошел во времянку, где уже обедали строители. Павел только усмехнулся: «Вот угонись за ним. Любого молодого обгонит. Старая закалка».


…У ворот притормозил чёрный джип. Мужики переглянулись. Такую машину в этих краях увидеть диковинно, не потому что дороги плохие, а потому что деревня вымирающая, неперспективная.

Из джипа вышли трое. Двое гражданских и военный.

У Павла в груди захолонуло: что же это могло означать? Двинулся им навстречу…

- Здравствуйте, - улыбнулся гражданский тот, что помоложе, - Буланин Матвей Алексеевич здесь проживает?

- А в чем, собственно, дело? – загородил дорогу незнакомцам Павел.

Из времянки вышли строители и встали рядом.

- В связи с юбилеем Великой Победы, мы разыскиваем ветеранов войны. И выяснилось, что Буланин Матвей Алексеевич является кавалером ордена Славы.

- Наш Матюха и кавалер?.. Он же мухи не обидит. А если какую пришибет, так потом два дня горевать будет, - раздалось со спины приезжих.

Это Александрыч увидел незнакомую машину и поспешил узнать – в чем тут дело.

- Да, кавалер ордена Славы всех трех степеней, - утвердительно сказал военный, - у нас, в России их сейчас по пальцам пересчитать.

- Чё ж вы так долго пальцы-то загибали, чё стоко лет до миня добраться не могли? – спросил, подошедший дед Матвей.

Невысокий, худой дедок стоял напротив приезжих и, прищурившись, разглядывал их.

- Так получилось, вы уж простите. Случайно ваше дело обнаружили. А что же вы сами-то не приехали ни разу? – спросил военный.

- А чё пороги-то обивать? У миня чё других делов не было?

- Простите, - сделал шаг вперед молодой, - но закон нас обязывает проверить, вы ли это? У вас документы на награды имеются?

- Ишь, сын, мамка-то была правая: вспомнили про миня. Иди: на дне, в сундуке в тряпице завернутые документы, а рядом – коробушечка, принеси-ка ее. А вас в дом не зову, сгнил совсем, может вас, гости дорогие, придавить. Зачем грех на душу брать.

Павел вернулся быстро, в руках нес небольшую металлическую коробочку из-под монпансье. Бока ее облупились, и рисунок давно стерся, только кое-где виднелись кусочки краски.

Дед Матвей принял коробочку, узловатыми пальцами погладил крышку, будто хотел приласкать, с торжественным видом открыл.

- Вот медалька, это мне ее первую дали. Мы отступали тогда еще, осерчали на немца и отбили высотку. Командиру нашему «Звезду» дали – посмертно, а нам вот по медальке.

На дедовой ладони лежала потускневшая и почерневшая от времени медаль «За отвагу». Пролежавшая в сундуке вместе с другими наградами шесть десятилетий, она могла бы много рассказать о своем хозяине, но не хотела. Медаль молчала.

А старый солдат вынимал из коробочки свои награды и рассказывал, какую и за какой бой получил. Поднял вверх орден Славы III степени, ухмыльнулся: «А вот его я получил, чё генералов в плен не сдал».

- Эт как? – удивленно вскинул брови Александрыч.

- Как-нибудь расскажу, - отмахнулся от соседа дед.

С самого дна коробочки достал тоненькие книжечки, подал приезжим.

- Моя Фрося хранила всякую дрянь, и это сохранила тоже. Вам это надо, чёбы миня удостоверить?


…Вечером, сидя за столом под березой, Александрыч всё ахал: «Эт, как же ты утаился ото всех. Жизнь прожил с нами, а слова про геройство и не сказал. Мы ба тибя чествали, уважали, Матвеем Алексеичем звали. А то всю жизнь – Матюха, да Матюха. Конюх! А так бы тибя преседателем бы выбрали».

- Эт тибе громкость надо, чёбы кланялись с пояс, – смеялся довольный дед Матвей. - А я конюхом Матюхой всю жизнь прожил. Уважение всех было, никто не посмел дурного слова говорить. Фрося Матюшей звала, генералы за руку здоровались, в деревне к мине по всякому делу шли. Чё плохого? Сына вон какого вырастили. Не бросает миня капрызного.

- Зачем же ты, батя, от властей потребовал себе новую хату? – недовольно проворчал Павел. – Я, что не могу построить?

- Эх, сынок, при чем тута ты? – дед Матвей потянулся за бутылкой, налил всем и поднял чарку, - Я за свою страну кровь проливал, скока раз мог погибнуть, оставить тибя сиротой. Выжил. Вернулся, работал. Типеря моя страна должна для миня чё-то сделать. Пусть мине хау построят, вот я и поживу в ей.

Выпил водку, смакуя каждый глоток, понюхал кусок черного хлеба.

- Да-а-а, не то! И водка искусственна, и хлеб хлебным духом не пахнет. Моя Фрося, бывало, спечет хлеба, так их с полей слыхать. Едешь, и уже укусить хочется. А положит с собой краюху, так ее можно без всего съесть, и сыт весь день. Пашка, помнишь, как мы с тобой на покос ходили?

- Что ж не помнить, бать? Как сегодня,.. - отзвался сын. – Мама в полотенце завернет хлеб, огурцы, в корчагу нальет молоко. И сытые были, даже сил прибавлялось. А сейчас кушаешь, вроде бы всё полезное, а толку-то…

- Ты ж на пензии давно, приезжай семьей сюда, да и живите. Глядишь, новую хату и обновите.

- Не могу, батя, работу не бросишь, внуки учатся. А за учебу знаешь, сколько платим? Кто им поможет?

- Э-э-х, канитель, - опустил голову дед Матвей. - Воевали войну, думали: врага побьем – счастье наступит. Не наступило. Всё как-то боком…

Наступило молчание… Строители тихонько курили. Павел разливал остатки водки, дед смотрел на звезды.

- Ишь как горят, - произнес дед, - совсем как на войне. После боя лежишь, смотришь на небо и кажется, чё ты дом свой видишь. Там такие же звезды… Легше становится.

- Эт, ты вот заикнулся, чё генералов в плен не отдал, - встряхнул тишину и раздумья Александрыч, - эт ты правду сказал, или соврал для словца?

- Чё эт соврал? – обиженно надул губы дед. - «Славу» мне те генералы дали и жеребцу моему три мешка овса прислали.

- Во, во, ты и на войне конюхом был, - подпрыгнул на месте Александрыч. – И какие же награды у конюха? Коням хвосты крутить, не велика слава.

- Дурак ты, Ляксандрыч, а ты попробуй коня удержать при артобстреле, да чёбы он ищё вез пушку. А мои лошадки миня слушались и верили мине. Скока они вывозили. Эт сейчас говорят, чё техники было много. Ага - вся техника на четырех копытах. Особенно в начале войны.

- И как же ты с жеребцом своим на генералов нарвался? – не унимался Александрыч.

- Не я на их, а они на миня, - хмыкнул дед Матвей.

Он пальцами, как гребнем, прочесал волосы назад, хитро поглядел на компаньонов и махнул рукой:

- Ладно, уж, расскажу. Только Фрося одна знала про эт дело.

На войну я пришел, и определили миня к коням, они миня слушались хорошо. Вот отступаем мы, отступаем… Никто не знает чё впереди, чё сзади.

Вызывает миня командир и говорит: «Сичас приедут два генерала, отвезешь их до штаба».

- Слушаюсь, - отвечаю, а сам думаю, чё генералы-то должны на машинах раскатываться, а не на лошадях ездить.

Приказы не обсуждаются, и я пошел запрягать телегу, брички-то в части не было. Взял жеребца Буяна, он вмиг до штаба домчит, на телегу положил сена свежего, всё ж генералов везти, не простого солдата.

А погода сырая, я на себя прихватил плащ-палатку. Чё ж мокнуть то.

Ждал долго,.. нет генералов... Вот я и пошел к полевой кухне. Кашу взял, хлеба, лежу под телегой, ложку работать заставляю. Дорога неблизкая, чё голодом ехать.

Слышу шум какой-то, бегают, кричат. Думаю: «Чё-то верно случилось, чё так кричат».

Тут над самым ухом крик: «Матюха, твою такую, растакую, где ты шляешься?»

Оказывается, генералы прибыли, и им срочно ехать надо. А где, спрашивается, шлялись стоко время?

Ну, сели генералы, в количестве двух штук, на телегу, и мы с Буяном их повезли. Поля широкие, березовые лесочки, дороги через пень - колода - как у нас в Сибири. Едем тихонько. А куда торопиться? Немец затих и не напирает на нас. Да и мы окопались, остановились. Кому ж отступать нравится? Стыдоба сплошная. Глаза поднять на людей невозможно.

А генералы мои постелили карту и по ей смотрят: туда ли я еду? А сами надо мной посмеиваются.

Один спрашивает: «Что, Матюха, лошадь-то твоя не сдохнет в дороге? Больно уж тоща. Чем ты ее кормишь, уж не «таком» ли, а овес поди себе на кашу варишь?»

Другой ему помогает: «На всем фронте возницы другого не нашлось, как только Матюха. Матюха, он и есть Матюха. Тюха-Матюха».

А мине чё – пусть развлекаются. Они ж генералы, а мы простой народ - всё понимаем.

Тут первый говорит: «А чё, Матюха, ты поворот проехал и направо не повернул? По карте надо повернуть». Я, вроде, рот разинул, но второй так грозно на миня рявкнул, что я повернул на их поворот. Думаю, что может я чё не помню.

Едем дальше, они мне говорят по карте, куда повернуть. Едем, а штабу всё нет и нет.

Тут въезжаем в лесок. Большой такой лес, густой, и смеркаться уж начинает. Я ж деревенский, слышу хорошо даже шепот. Вот и слышу, кто-то говорит в лесочке. Прислушался – не наш говор, немецкий. Два мужика про чё-то говорят.

У генералов лица повытянулись, тож, видно, услыхали, чей говорок за кустами раздается. Повернулся я к им, кнутом погрозил, чёбы не орали, развернул потихоньку Буяна и тихо поехал обратно, а как подальше-то отъехал, стеганул жеребца. Кричу: «Вывози, родимый…»

Уж летел Буян над земелькой, тож, поди, в плен не хотелось. Генералы в телегу упали и молчат, прижались, токо сапоги подпрыгивают на кочках. Вывез коняга нас. Тута уж я по своим приметам доставил их по ночи в штаб.

Сгрузились они. Я коня поворачиваю, в часть ехать хочу. Тут первый генерал остановил миня и спрашивает:

- И чё ет ты, Матюха, генералам кнутом грозить вздумал?

- Ничё не грозил, - отвечаю, а самого зло берет: я их вывез, а они миня трясти, - ет я место для разворота жеребца приглядывал. Он у миня сильно буйный, а потому кнут и показал, чёбы немцы не увидали.

- А чёбы ты стал делать, если бы немцы увидали?

- Ничё, - отвечаю, - я же солдат. Чё с миня спросу? Сдал бы вас, медальку бы от их получил.

- Остался бы у немцев? – вскинул брови генерал и за возжу хватается.

- Зачем? Сдал бы вас, медальку бы получил, да и поехал в часть.

- Так бы тибя и отпустили, - надвигается генерал, а у самого уже из глотки рычание.

- Отпустили бы, - говорю я и возжу у него из руки забираю, - я же им сказал бы: «Вот вам два генерала, какие карту не знают. Будут ищё - привезу». Тут я Буяна легонько поддернул, он и взвился. Прилетели мы в часть. Я молчу в тряпицу и думаю: «Каюк тибе, Матюха, не видать больше дорогой Фросюшки и сыночка».

Вскоре мы в наступление пошли, и вроде бы все забылось. Радуюсь, чё обошлось.

Вдруг, вызывают миня с Буяном в штаб. Еду, трясуся, с миром прощаюся. Всю жизнь молчал, а тута, как нелегкая вынесла – разговорился. За ето и расплата будет. По дороге остановился, письмо своим написал – попрощался. Думаю: «Сначала письмо почте отдам, потом уж на расправу пойду».

Ну, так и сделал. Вхожу в штаб, докладываюсь.

Из-за стола встает один из моих генералов, улыбается во весь рот, руку мине тянет. Поручковались мы, он обнимает миня, да и говорит:

- Вот герой, так герой. Он не только генералов спас, но и врагов обнаружил, етим наступлению помог. Вот тибе, Матвей Алексеевич, орден. Не простой ето орден, а «Слава». А второму спасителю, жеребцу твому, выделяем три мешка овса лучшего.

Налил мине целый стакан водки, поставил закуски – полку не съесть.

Только мине же обратно ехать в часть. «Спасибо, - говорю, - но вы мине всё ето богатство разрешите с собой взять, а то по пьяни могу в гости к фрицам угодить».

Уж мы и попировали с мужиками, кормежка на войне-то никакая.

…Дед Матвей закончил говорить, распечатал еще одну бутылку.

- Давайте, выпьем за тех, кому уже выпить нет возможности. Мало осталось, кто войну прошел. Тех генералов уж поди нет. А видишь, находят нашего брата, а многих и не нашли… или не хотели искать…


Три орла

Притча

Жили-были на горе Парнас три орла: Горд, Знаменит и Велик. Гнезда их распологались на трех сторонах большой скалы, прямо под плывущими облаками. Время от времени орлы перекликались, но в гости друг к другу не ходили.

Как-то прилетает к ним птаха малая.

- Дозвольте гнездо на уступе ниже ваших свить? – просит птаха.

- Больно мелок, - зыркнул глазом Горд.

- Очином не вышел, - отвернулся Знаменит.

- Пером мелковат, - буркнул Велик, разглядывая и полируя свои когти.

- Так я еще молодой, - уговаривает птаха, - вырасту, буду таким же, как и вы.

- Ха-ха-ха, - выдавил из себя Знаменит, - голова мала, где тебе до нас.

- Вот когда твои перья станут большими да острыми, тогда и прилетай, - бросил Велик и воспарил в синеву неба. Взлетая, он нечаянно так задел птаху, что та кубарем полетела вниз.

- Учись летать, крылом махать, - крикнул ему вслед Горд и пробормотал про себя: - летают тут всякие орломаны. Только дозволь, всю скалу заселят. А тут и троим тесно.

Птаха малая в воздухе кувыркнулась, крылья расправила да и взмыла выше облаков. Глянула вниз и поняла, что скала трех орлов, это только маленький уступ горы Парнас. Выбрала птаха себе уступ на другой стороне горы, свила гнездо, стала жить, небо крылом чертить.

Как-то поутру три орла решили кости размять. На небе ни облачка, самую макушку Парнаса видно. Глянули, а там у самой вершины, в синей синеве кто-то парит. Попытались взмыть в высь, да от лени крылья жиром подернулись, только у земли и могут летать.


Афоризм - это расхожая фраза отшлифованная до совершенства людскими языками и записанная тем, кто ее осмыслил.


Мысли

* Его лучшая мысль хотела родиться, но передумала.

* Мысль материальна, но платье из неё не скроишь.

* Мысли доведенные до совершенства – это десять заповедей Христа.

* Не доводи мысли до сумасшествия, иначе сбегут.

* Прилетела мысль в голову, но в серое вещество не попала – поскользнулась на лысой извилине. Вот с тех и охромела.

* Количество мудрых мыслей не зависит от количества морщин на лбу.

* Изящная мысль скользит по перу, ровненько ложась на бумагу, а остальные просто оставляют кляксы.

* Только в непричесанных мыслях водятся хорошие идеи.

* Мысли не кирпичи, из них стену не выложишь, но здание они построят.

* Мысль не услышишь, не увидишь, не потрогаешь, и денег она не стоит, но деньги приносит большие.

* Мысли всегда впереди ног бегут.

* Мыслей-то много, да толку нет.

* В зале ожидания мыслей обычно народ не толпится.

* У него от одной мысли до другой – два часа на перехватчике

* Мысли долго блуждали между извилин, ища свое место в жизни. Не нашли…

* Кулак сильнее мысли, но иногда ей подчиняется.

* Нерв дрогнул, но мысль не пришла.

* Мысли рвут нервы, как струны.

* Хорошо, когда умные мысли в гости приходят. Но лучше если они хозяева в голове.

* Извилины были так извилисты, что мысли заблудились.

* Если умные мысли на лестнице, значит, хозяев нет дома.

* Умные мысли приходят ко всем, но одни им следуют, а другие гонят прочь.

* Сколько ни борозди рукой по голове, все равно мысли не прорастут.

* Мысль хорошая, но быстро пылится.

* Когда мыслями топят печь, горит сердце.


Наши партнеры